Лазарь Денищук

О пути

Я молился, когда не знал, что делать.

Плакал иконам.

Держал свечи до ожогов. Исповедовался, как будто вырывал гвозди из сердца.

Но голос — тот, что внутри — не умолкал.

Я сидел в тишине.

Долго. Так, что время расползалось, как масло по стеклу.

Я видел, как мысль рождается и умирает. Как я — не я, а просто волна в океане, которая думает, что она важнее воды.

Духовные поиски

Творчество как служение

Помощь в монастырях

Отказ от материальных ценностей

На мою долю выпала счастливая жизнь и не было такого дня, когда бы я не ложился на покой с благодарным сердцем. Мои предприятия мне всегда удавались, и наш Отец Небесный уберег меня от всякого зла, так что я дожил до седых волос, неопороченный. Благодарю Бога, а еще благодарю за все моего старого наставника, давно уже отошедшего к роду отцов своих; о нем я никогда не мог помыслить без слез. Он был человек старинного склада, Богу по сердцу. Ему было даровано истинное глубокомыслие, а в своих трудах он отличался младенческим смирением.

«Генрих фон Офтердинген»

Лазарь Денищук - диакон. Официальный канал Смоленского собора г.Белгорода.

Венчания, крестины, отпевания. Мы в эти моменты — открыты. Без брони. Я стоял рядом, когда человек открывался перед Богом и перед собой.

Исповедь — это когда человек вслух называет то, что давно знал про себя. И кто-то должен быть рядом, чтобы это было можно.

Самое сокровенное в нас — оно не для толпы. Оно для Бога. И когда человек это несёт — боль, радость, стыд, благодарность — он несёт это туда. А ты просто идёшь рядом.

Когда человеку хорошо — ты это чувствуешь в груди раньше, чем он скажет. Когда ему тяжело — тоже. И в этом — что-то большее, чем сочувствие. Это когда трое: ты, он, и Бог. И никто не лишний.

Когда мне было тяжело,
монастырь возвращал меня к себе.

И я хочу быть для других тем же,
чем эти места и люди были для меня —
точкой опоры, тишиной, в которой слышно главное.

и с каждым днем становится все труднее заставлять себя просыпаться по утрам,

когда рассвет с нежностью серной кислоты пускает корни в твое одиночество,

когда все, что в тебе осталось - ненужно/неважно, душевный хлам.

ты ставишь чайник, достаешь чашку, да только чая совсем не хочется.

и дело даже не в вечном холоде, шумных соседях, плохом питании,

не в том, что время блюет секундами на кем-то вымытый влажный пол,

не в том, что нужно казаться взрослым, казаться сильным, хранить молчание

и каждый вечер стирать подошвы о нервы спящих пустых дворов.

все дело в дырах внутри, в бессонницах, смешных законах, дебильных правилах

и в разделяющих расстояниях, где километры проходят нас,

в этой глупейшей необходимости вмещаться в рамки чужого 'правильно',

когда нутро все твое отравлено желаньем выжить {не в этот раз}

пойми, все дело в этом безумии, в этой нехватке чего-то важного,

в этой нехватке чего-то нужного, чего-то, что ты всегда искал .

этот дурацкий 'эффект отсутствия' скоро

прикончит тебя - бумажного,

а ты по-прежнему помнишь каждого, кого когда-то не удержал.

ты так надеешься, что отпустит и что эта буря внутри закончится,

чтоб попытаться украсть у утра совсем немного - хоть полчаса.

идешь на кухню и ставишь чайник, да только чая совсем не хочется

и вот бы завтра хватило силы на то, чтоб просто открыть глаза.

«Настя Владимировна»

Благодарность не рождается от того, что было легко. Она рождается от того, что прошёл — и устоял. Что дыры были — и не поглотили.

Отец Небесный уберёг не от боли.

От потери себя в ней.

Дни одиночества делил я равномерно

Между молитвою и книгами. Наверно,

Святые жили так. Я чувствовал вполне,

Что неба уголок доступен стал и мне.

Исцеления — и библейские, и те, что совершали святые — это прежде всего исцеление души. Они возвращали человека к себе. Выводили из оцепенения — из того состояния, когда живёшь, но не чувствуешь. Смотришь — но не видишь.

Отец Феодосий называл это зомбированностью. Современный мир умеет усыплять. Тихо, незаметно — шумом, скоростью, чужими словами о том, как надо жить.

Фотография

Картины

А потом были сны.

Сны, где никто не спал.

Матрицы, символы, незримые канаты между людьми.

Голоса, что не звучат, но говорят.

Я не искал смысла — я ел его, пока не стало горько.

Теперь я — кусок реальности, который задаёт себе вопросы.

Кем был Бог, до того как стал Богом?

И кто я, если всё — отражение?

РАДИОАКТИВНОЕ СНОВИДЕНИЕ

Ты просыпаешься в мире, где всё уже случилось.

Воронки на месте сердец, пепел в волосах,

Крик — не снаружи, а внутри.

Рука художника — не рисует, а вырывает изнутри то,

что так долго боялись признать:

мы живём среди руин, притворяясь, что это города.

ГОСТЬ ИЗ ГЛУБИНЫ

Розовое тело всплыло в небытие —

морская тварь, забытая даже богами.

Волны памяти стучат по черепу,

а голубой фон — не небо, а растворённый страх.

Это не существо. Это чувство.

Вскрытое.

Я шел разными путями — не чтобы выбрать истину, а чтобы понять, насколько она многолика.

Христианство дало мне язык боли и надежды. Я стоял в храмах, где стены дышат покаянием. Я носил в себе молитвы, как камни: тяжело, но свято.

Я знал, что такое служение — не громкое, не внешнее, а то, что происходит в тени алтаря: подать руку, выслушать, остаться, когда все ушли.

Есть дороги, которые я выбираю.

А есть те, что выбирают меня — цепляются, как тень к подошве, как ржавчина к сердцу. Этот путь не про успех. Не про победы.

Я иду не вверх, а внутрь.

Слово здесь — нож.

Свет — лезвие.

Тишина — голос.

Я двигаюсь сквозь кожу мира, сдирая слои до кости.
Краски мои не красят, а говорят.
Холст — не чтобы показать. А чтобы забыть, кто я.

Каждая работа — это не картина. Это след.
След того, кто остался за гранью меня.

АНГЕЛ, КОТОРЫЙ ЛЮБИЛ СЛИШКОМ СИЛЬНО

Он не был спасителем —

скорее, свидетелем боли.

Разноцветный фон — это не радость,

а попытка выжить в хаосе чувств.

У него крылья из разочарований.

Вены полны краски и гнева.

Он закрыл глаза —

но всё равно видит.

Из головы растут сердца,

не цветы —

они бьются, но не умеют прощать.

В груди — раскол,

где когда-то был огонь.

Он любит.

И этим уже рушит мир.

Потому что такая любовь

не помещается ни в рай, ни в ад.

НЕКТАР ИЗ ЗАСИЛЬЯ

Из глубин фиолетовой тьмы прорастает то,

что мы так долго душили:

желание красоты — даже среди мрака,

нежность — даже в беспросвете.

Цветы здесь не цветут, они вырываются.

Пыльца — как шёпот чужих голосов,

что остались в нас

после навязанных смыслов,

после многолетнего засилья —

слов, страха, шума.

Этот "нектар" — не про сладость.

Он про яд, ставший реликвией.

Про красоту,

которая больше не хочет быть покорной.

СМОТРИ НА РУКИ

Персиковая пустота.

Сфера шепчет — ты не понимаешь, но чувствуешь.

Глаз в центре — не смотрит, а внутри.

Руки здесь были. Оставили след.

Знаки, символы —

молчат громче крика. Это провал.

Это не картина. Это портал.

Ты уже в нём.

Я не ушёл от мира. Я вошёл в него глубже.

Монастыри учили меня не молчать, а слушать.

Звук топора, когда раскалываешь полено — это тоже молитва.

Горячая вода на холодном полу — не просто уборка, а благодарность.

Пыль с икон — как мысли с души: поднимается, если тронуть.

Я не искал просветления. Я просто жил, как учили: присутствовать — даже в простом.

А потом я начал отказываться.

Сначала — от лишних вещей. Потом — от планов. Потом — от страха.

У меня ровно столько денег, чтобы доехать до нужного места.

И если нет — значит, я уже на месте.

Я спал в монастырских кельях, в чужих квартирах, на вокзалах.

И всё это — один и тот же дом.

Я ем, когда есть еда.

Я пишу, когда приходят слова.

Я не держу.

Я дышу.

Стихи и проза

Слушать

Лазарь Денищук — человек, который умеет говорить так, что становится тихо. Его выступления собирали аудитории в тысячу человек, но главное — не масштаб, а внутренняя работа, которая начинается у каждого. Это не лекции, не тренинги, а встречи с самим собой через слово, паузу и внимание.

youtube.com