Я молился, когда не знал, что делать.
Плакал иконам.
Держал свечи до ожогов. Исповедовался, как будто вырывал гвозди из сердца.
Но голос — тот, что внутри — не умолкал.
Я сидел в тишине.
Долго. Так, что время расползалось, как масло по стеклу.
Я видел, как мысль рождается и умирает. Как я — не я, а просто волна в океане, которая думает, что она важнее воды.
Духовные поиски
Творчество как служение
Помощь в монастырях
Отказ от материальных ценностей
На мою долю выпала счастливая жизнь и не было такого дня, когда бы я не ложился на покой с благодарным сердцем. Мои предприятия мне всегда удавались, и наш Отец Небесный уберег меня от всякого зла, так что я дожил до седых волос, неопороченный. Благодарю Бога, а еще благодарю за все моего старого наставника, давно уже отошедшего к роду отцов своих; о нем я никогда не мог помыслить без слез. Он был человек старинного склада, Богу по сердцу. Ему было даровано истинное глубокомыслие, а в своих трудах он отличался младенческим смирением.
«Генрих фон Офтердинген»
Венчания, крестины, отпевания. Мы в эти моменты — открыты. Без брони. Я стоял рядом, когда человек открывался перед Богом и перед собой.
Исповедь — это когда человек вслух называет то, что давно знал про себя. И кто-то должен быть рядом, чтобы это было можно.
Самое сокровенное в нас — оно не для толпы. Оно для Бога. И когда человек это несёт — боль, радость, стыд, благодарность — он несёт это туда. А ты просто идёшь рядом.
Когда человеку хорошо — ты это чувствуешь в груди раньше, чем он скажет. Когда ему тяжело — тоже. И в этом — что-то большее, чем сочувствие. Это когда трое: ты, он, и Бог. И никто не лишний.
Когда мне было тяжело,
монастырь возвращал меня к себе.
И я хочу быть для других тем же,
чем эти места и люди были для меня —
точкой опоры, тишиной, в которой слышно главное.
и с каждым днем становится все труднее заставлять себя просыпаться по утрам,
когда рассвет с нежностью серной кислоты пускает корни в твое одиночество,
когда все, что в тебе осталось - ненужно/неважно, душевный хлам.
ты ставишь чайник, достаешь чашку, да только чая совсем не хочется.
и дело даже не в вечном холоде, шумных соседях, плохом питании,
не в том, что время блюет секундами на кем-то вымытый влажный пол,
не в том, что нужно казаться взрослым, казаться сильным, хранить молчание
и каждый вечер стирать подошвы о нервы спящих пустых дворов.
все дело в дырах внутри, в бессонницах, смешных законах, дебильных правилах
и в разделяющих расстояниях, где километры проходят нас,
в этой глупейшей необходимости вмещаться в рамки чужого 'правильно',
когда нутро все твое отравлено желаньем выжить {не в этот раз}
пойми, все дело в этом безумии, в этой нехватке чего-то важного,
в этой нехватке чего-то нужного, чего-то, что ты всегда искал .
этот дурацкий 'эффект отсутствия' скоро
прикончит тебя - бумажного,
а ты по-прежнему помнишь каждого, кого когда-то не удержал.
ты так надеешься, что отпустит и что эта буря внутри закончится,
чтоб попытаться украсть у утра совсем немного - хоть полчаса.
идешь на кухню и ставишь чайник, да только чая совсем не хочется
и вот бы завтра хватило силы на то, чтоб просто открыть глаза.
«Настя Владимировна»
Благодарность не рождается от того, что было легко. Она рождается от того, что прошёл — и устоял. Что дыры были — и не поглотили.
Отец Небесный уберёг не от боли.
От потери себя в ней.
Дни одиночества делил я равномерно
Между молитвою и книгами. Наверно,
Святые жили так. Я чувствовал вполне,
Что неба уголок доступен стал и мне.
Исцеления — и библейские, и те, что совершали святые — это прежде всего исцеление души. Они возвращали человека к себе. Выводили из оцепенения — из того состояния, когда живёшь, но не чувствуешь. Смотришь — но не видишь.
Отец Феодосий называл это зомбированностью. Современный мир умеет усыплять. Тихо, незаметно — шумом, скоростью, чужими словами о том, как надо жить.
Картины
А потом были сны.
Сны, где никто не спал.
Матрицы, символы, незримые канаты между людьми.
Голоса, что не звучат, но говорят.
Я не искал смысла — я ел его, пока не стало горько.
Теперь я — кусок реальности, который задаёт себе вопросы.
Кем был Бог, до того как стал Богом?
И кто я, если всё — отражение?
Ты просыпаешься в мире, где всё уже случилось.
Воронки на месте сердец, пепел в волосах,
Крик — не снаружи, а внутри.
Рука художника — не рисует, а вырывает изнутри то,
что так долго боялись признать:
мы живём среди руин, притворяясь, что это города.
Розовое тело всплыло в небытие —
морская тварь, забытая даже богами.
Волны памяти стучат по черепу,
а голубой фон — не небо, а растворённый страх.
Это не существо. Это чувство.
Вскрытое.
Я шел разными путями — не чтобы выбрать истину, а чтобы понять, насколько она многолика.
Христианство дало мне язык боли и надежды. Я стоял в храмах, где стены дышат покаянием. Я носил в себе молитвы, как камни: тяжело, но свято.
Я знал, что такое служение — не громкое, не внешнее, а то, что происходит в тени алтаря: подать руку, выслушать, остаться, когда все ушли.
Есть дороги, которые я выбираю.
А есть те, что выбирают меня — цепляются, как тень к подошве, как ржавчина к сердцу. Этот путь не про успех. Не про победы.
Я иду не вверх, а внутрь.
Слово здесь — нож.
Свет — лезвие.
Тишина — голос.
Я двигаюсь сквозь кожу мира, сдирая слои до кости.
Краски мои не красят, а говорят.
Холст — не чтобы показать. А чтобы забыть, кто я.
Каждая работа — это не картина. Это след.
След того, кто остался за гранью меня.
Он не был спасителем —
скорее, свидетелем боли.
Разноцветный фон — это не радость,
а попытка выжить в хаосе чувств.
У него крылья из разочарований.
Вены полны краски и гнева.
Он закрыл глаза —
но всё равно видит.
Из головы растут сердца,
не цветы —
они бьются, но не умеют прощать.
В груди — раскол,
где когда-то был огонь.
Он любит.
И этим уже рушит мир.
Потому что такая любовь
не помещается ни в рай, ни в ад.
Из глубин фиолетовой тьмы прорастает то,
что мы так долго душили:
желание красоты — даже среди мрака,
нежность — даже в беспросвете.
Цветы здесь не цветут, они вырываются.
Пыльца — как шёпот чужих голосов,
что остались в нас
после навязанных смыслов,
после многолетнего засилья —
слов, страха, шума.
Этот "нектар" — не про сладость.
Он про яд, ставший реликвией.
Про красоту,
которая больше не хочет быть покорной.
Персиковая пустота.
Сфера шепчет — ты не понимаешь, но чувствуешь.
Глаз в центре — не смотрит, а внутри.
Руки здесь были. Оставили след.
Знаки, символы —
молчат громче крика. Это провал.
Это не картина. Это портал.
Ты уже в нём.
Я не ушёл от мира. Я вошёл в него глубже.
Монастыри учили меня не молчать, а слушать.
Звук топора, когда раскалываешь полено — это тоже молитва.
Горячая вода на холодном полу — не просто уборка, а благодарность.
Пыль с икон — как мысли с души: поднимается, если тронуть.
Я не искал просветления. Я просто жил, как учили: присутствовать — даже в простом.
А потом я начал отказываться.
Сначала — от лишних вещей. Потом — от планов. Потом — от страха.
У меня ровно столько денег, чтобы доехать до нужного места.
И если нет — значит, я уже на месте.
Я спал в монастырских кельях, в чужих квартирах, на вокзалах.
И всё это — один и тот же дом.
Я ем, когда есть еда.
Я пишу, когда приходят слова.
Я не держу.
Я дышу.
Стихи и проза
Лазарь Денищук — человек, который умеет говорить так, что становится тихо. Его выступления собирали аудитории в тысячу человек, но главное — не масштаб, а внутренняя работа, которая начинается у каждого. Это не лекции, не тренинги, а встречи с самим собой через слово, паузу и внимание.
Создание своего мира происходит посредством мысли и слова, в книге описываются качественные мысли из самых разных сфер, чтобы привести мышление в самый его красивый вид и тем самым приблизиться к богу и его мышлению, Это мысль бога и ты её часть.
Ищи меня на крыше дна земного. Или во впадине небесного покрова. Светлые тени падают на нашу землю. Полнота и противоречие или Неполно но без противоречий...
В Книге используются авторские ошибки и пунктуация
Мы все учимся любить, мы здесь лишь для того, чтобы научиться любить, но мы лишь в начале пути...
Публикуется в авторской редакции с сохранением авторских орфографии и пунктуации.
Высох сук на берегу
Дно промокло наверху..
Снег прошёл по льду
Вскипает голос
Ищет входа поверхности
Выхода за наружности
Погружения в нос
Связуя гимна дыхание
И незримого мая
Бутоны выжатых слов
Расколотых на звук богов
Когда ничего не твоё — вдруг становится твоим всё.
Свет в глазах прохожего. Шепот сосен на рассвете.
Мантра из детского смеха.
Огрызок хлеба, поделённый пополам.
Жизнь — не бегство.
Жизнь — это встреча.
Иногда — с другим. Чаще — с собой.
Мой путь
— это поиск света в себе и мире
А творчество
— способ делиться этим светом с другими
Потом пришло молчание. Не как пауза, а как начало.
Буддийская практика научила меня наблюдать.
Смотреть на мысли — как на облака.
Принимать боль — как ветер.
Я перестал воевать с собой.
И понял: страдание — не враг. Оно — учитель, просто без улыбки.
Мир — как сон, где каждое пробуждение лишь новое заблуждение.
Но даже сон может быть ясным.
А дальше — тени.
Эзотерика открыла двери в странные комнаты.
Там не было религии, но было знание — древнее, дикое, неуловимое.
Коллективное сознание. Слои бытия. Циклы душ.
Я не поверил. Я вспомнил.
Как будто кто-то внутри меня знал это всегда.
Я — не только «я». Я — пересечение. Я — след и проекция.
И жизнь — это не путь. Это узор.
Сегодня я не выбираю между верой, практикой или знанием.
Я собираю их — как зеркало из осколков.
Чтобы хоть на секунду — увидеть себя.